Напишем:


✔ Реферат от 200 руб.
✔ Контрольную от 200 руб.
✔ Курсовую от 500 руб.
✔ Решим задачу от 20 руб.
✔ Дипломную работу от 3000 руб.
✔ Другие виды работ по договоренности.

Узнать стоимость!

Не интересно!

Культура Древней Руси.

 


Наша культура стала выделяться в особый тип в рамках христианской цивилизации в IX — XI вв. в ходе образования государства у восточных славян и приобщения их к православию. Большое влияние на формирование этого типа культуры оказывал геополитический фактор — срединное положение России между цивилизациями Запада и Востока, служившее основой ее маргинализации, т.е. возникновения таких пограничных культурных районов и слоев, которые, с одной стороны, не примыкали ни к одной из известных культур, а с другой — представляли собой благоприятную среду для разнообразного культурного развития.

Изучение российской цивилизации в отечественной науке только начинается. К наиболее часто выделяемым ее признакам относят самодержавную форму государственной власти или, как определил этот тип власти историк М. Довнар-Запольский, «вотчинное государство»; коллективистскую ментальность; подчинение общества государству (или «дуализм общества и государственной власти»), незначительный объем экономической свободы.

Что касается стадий развития российской цивилизации, то существуют различные точки зрения. Одни ученые считают, что с IX в. и по настоящее время в том ареале, который называется Россией, была одна цивилизация. В ее развитии можно выделить несколько этапов, различающихся особыми типологическими чертами, что позволяет квалифицировать их как самостоятельные историко-культурные общности: Древняя Русь (IХ—XIII вв. ), Московское царство ( XIV — XVII вв.), имперская Россия (с XVIII в. и по сей день).

Другие исследователи полагают, что по XIII в. существовала одна «русско-европейская», или «славянско-европейская» цивилизация, а с XIV в. — другая: «евразийская», или «российская».

Смену цивилизации связывают чаще всего с тем, что, согласно «пассионарной» концепции Л. Н. Гумилева, в XIV в. начинается генезис русского народа и российского суперэтноса. (Прежний, славянский по характеру, этнос к этому времени прекратил свое существование.)

О «славяно-европейском» характере древнерусской цивилизации говорят, исходя из предположения Б. А. Рыбакова о доминировании в ней славянского субстрата.

Древнерусские летописи, действительно, подчеркивают славянское и отчасти скандинавское происхождение населения Руси. Однако надо учитывать, что любая историческая хроника неизбежно проникнута подсознательным этноцентризмом.

Предпочтительнее выглядит концепция, согласно которой древнерусская народность складывалась в смешении по меньшей мере трех этнических компонентов — славянского, балтского и финно-угорского, с заметным участием также германского, тюркского и северокавказского этнических субстратов.

О преобладании славянского элемента можно говорить лишь в отношении прикарпатского и приильменского районов (по данным археологии и антропологии).

На остальных территориях Древней Руси картина либо не поддается однозначной этнической идентификации (Приднепровье), либо свидетельствует о наибольшем распространении балтского (к северу от Припяти) или финно-угорского (к востоку от Валдая) компонентов.

Доминантной формой интеграции «русско-европейской» цивилизации было (как в Европе — католицизм) православие, которое хотя было принято и распространялось на Руси государством, но в значительной степени носило автономный по отношению к нему характер.

Русская православная церковь долгое время находилась в зависимости от костантинопольского патриарха и лишь в середине XV в. обрела фактическую самостоятельность.

Само Древнерусское государство представляло собой конфедерацию достаточно самостоятельных государственных образований, политически скрепленных лишь единством княжеского рода, после распада которого в начале XII в. они приобрели полный государственный суверенитет.

Православие задавало общий для Руси нормативно-ценностный порядок, единой символической формой выражения которого был древнерусский язык.

Оно захватило все слои общества, но не всего человека: этим можно объяснить весьма поверхностный (формально-обрядовый)

уровень христианизации «безмолвствующего» большинства, его невежественность в элементарных религиозных вопросах и наивное социально-утилитарное толкование основ вероучения, столь удивлявшее европейцев.

Киевские князья не могли опираться, как римские или китайские императоры, на мощную военно-бюрократическую систему или, как ахеменидские шахи, на численно и культурно доминирующий этнос. Они обрели опору в православии и осуществляли построение государственности в значительной мере как миссионерскую задачу обращения язычников.

Опора государства на новую религию прежде всего как на социально-нормативный институт регулирования общественной жизни (в ущерб ее духовно-нравственному аспекту, обсуждаемому главным образом в церковных кругах) и сформировала тот особый тип русского массового православия — формального, невежественного, синтезированного с языческой мистикой и практикой. Как говорил Н. Бердяев, — «православия без христианства» .

В первые века древнерусской государственности ее по многим формально-культурным и ценностно-ориентационным чертам можно рассматривать как «дочернюю» зону византийской культуры. Однако по большинству сущностных форм социально-политического устройства и жизнедеятельности древнерусская цивилизация была ближе к Европе, особенно Восточной.

С традиционными обществами Европы того времени она имела целый ряд общих черт: христианские ценности; городской характер «титульной», маркирующей общество в целом, культуры; преобладание земледельческого производства; «военно-демократический» характер генезиса государственной власти; отсутствие синдрома сервильного комплекса (поголовного рабства) при соприкосновении индивида с государством.

Вместе с тем Древняя Русь имела целый ряд общих черт с традиционными обществами азиатского типа:

отсутствие в европейском смысле частной собственности и экономических классов;

господство принципа централизованной редистрибуции, при которой власть рождала собственность;

автономность общин по отношению к государству, порождавшая значительные возможности социокультурной регенерации;

эволюционный характер общественного развития.

В целом древнерусская цивилизация на славяно-языческой основе синтезировала некоторые черты европейских социально-политических и производственно-технологических реалий, византийских мистических рефлексий и канонов, а также азиатских принципов централизованной редистрибуции.

Геополитический, а также экономический факторы предопределили появление в древнерусской цивилизации нескольких субкультур — южной, юго-западной, северной и северо-восточной.

Южная субкультура была ориентирована на азиатскую «степь». Киевские князья предпочитали даже формировать дружинную гвардию из наемников племенного объединения «черных клобуков», остатков тюркских кочевников — печенегов, торков, берендеев, осевших на реке Рось. В период татаро-монгольского нашествия киевская субкультура прекратила свое существование.

Юго-западная субкультура (Галицко-Волынские земли) испытывала большое влияние восточноевропейской (романской) культуры на славянские духовные традиции, особенно после распада в XIV в. Галицко-Волынского княжества, когда Галиция отошла к Польше, а Волынь — к Литве. По мнению современных исследователей, Литовская Русь могла стать объединяющим центром всех восточнославянских земель в единое Российское государство, включив его тем самым в восточноевропейское единство. Однако эта возможность не была реализована, а сама Литовская Русь была поглощена Речью Посполитой в ходе польско-литовского объединения.

Новгородская субкультура была нацелена на партнеров по ганзейскому союзу, представлявших торговые островки европейской цивилизации. Если новгородцы и прибегали к наемникам, то, как правило, ими становились варяги. Новгородская субкультура, сохранившаяся в период татаро-монгольского ига и усилившая свое европейское своеобразие, деградировала после присоединения Новгорода к Москве в XV в.

С середины XII в. начинается крестьянско-княжеская колонизация центра и севера Русской равнины.

Она шла по рекам, в поймах которых организовывалось интенсивное земледелие, а также захватывала лесную зону, где крестьяне вели комплексное хозяйство, основу которого составляли экстенсивное подсечно-огневое земледелие, охота и собирательство. Этим и объясняется, значительная разбросанность крестьянских общин и дворов.

Княжеская власть на первых порах сильно ослабла и физически (после кровопролитных сражений), и политически, попав в вассальную зависимость от татарских ханов. На Руси, наступил период, возможно, максимальной независимости личности от власти.

Крестьянская колонизация продолжалась и в период татаро-монгольского господства, однако теперь она была полностью сориентирована на экстенсивное подсечно-огневое земледелие, являвшееся не просто определенной технологией, но и особым образом жизни, формирующим специфический национальный характер и культуру. Лесное земледелие требовало глубокого знания жизни леса, его гидрологии, микроклимата, особенностей почв, использования законов этой жизни в повседневной практике. Крестьяне в лесу жили фактически догосударственной жизнью, парными или большими семьями, вне сферы власти и давления общины, отношений собственности и эксплуатации. Подсечное земледелие строилось как система хозяйства, не предполагавшая наличия собственности на землю и лес. После того как подсеку через три-четыре года забрасывали, угодье вновь становилось ничейным, и крестьянам приходилось осваивать новый участок, переходя на новое место.

Население в лесах росло значительно быстрее, чем в городах. Подавляющее его большинство в XIII — XIV вв. жило вдали от княжеского гнета, кровавых княжеских междоусобиц, от карательных нашествий татарских отрядов и поборов ханских баскаков, и даже от церковного влияния. Если на Западе «воздух города делал человека свободным», то в Северо-Восточной Руси, наоборот, свободным делал человека «дух крестьянского мира».

Таким образом, в результате крестьянской и княжеской колонизации северо-восточных земель там сложилось как бы две Руси: Русь городская, княжеско-монархическая, христианско-православная и Русь земледельческая, крестьянская, православно-языческая.

Наследником но не преемником Северо-Восточной Руси стало Московское царство, с еще более выраженными чертами «азиатчины» и византийски утонченного деспотизма в культуре.

Византийское влияние через культуру в большей степени обнаружилось именно в Московский период русской истории, когда сама Византия уже пала под ударами турок. В самой России в это время начала зарождаться новая, «евразийская», цивилизация, доминантной формой интеграции которой становилась государственность, формирующая на православно-византийской основе особый нормативно-ценностный порядок.

Изменяется также социальный генотип России: страна переходит е эволюционного на мобилизационный путь развития с особым типом социальных связей, основу которых составляет министериалитет.

По наблюдениям некоторых исследователей, центральным моментом в процессе формирования российской цивилизации был социально-экологический кризис XV в., спровоцированный демографическим ростом, неблагоприятными климатическими условиями, чрезмерной антропогенизацией ландшафта, которая привела к кризису технологических основ подсечно-огневого земледелия.

В условиях социально-экономического кризиса сработало универсальное правило: если люди сами не могут остановить падение уровня и качества жизни, то общество делегирует государству право на проведение радикальных реформ. При этом предполагался и пересмотр если не всей системы культурных ценностей, то по крайней мере некоторых фундаментальных ее элементов.

В конце XV в. в России утверждается технология экстенсивного пашенного земледелия. Следствием выбора между интенсивными и экстенсивными формами экономики в пользу последних стало превращение кратковременного для Западной Европы явления — колонизации и распашки земель — в длительный для истории России процесс.

Экспансия Московского государства привела к ликвидации последнего очага древнерусской цивилизации — новгородской субкультуры, конвергентной и внутренне открытой для диалога с Западом.

Культура Московского царства внешне, казалось, была открытой и для Востока, и для Запада, но на практике являлась дивергентной, ориентированной на самоизоляцию.

Москва и Новгород в то время в России — это культурные альтернативы. Первая обеспечивала, с одной стороны, геополитическую возможность маргинализации России исторической реальностью, а с другой «обрекала» страну на мессианскую культурную исключительность. Вторая альтернатива показывала путь вхождения России в общий мир христианской цивилизации, приобщения к «универсальным» европейским, культурным ценностям. Однако она реализована не была.

В конце XV в. Новгород был насильно присоединен к Москве, а в XVI в., уже при Иване Грозном, окончательно ликвидированы остатки самобытной новгородской субкультуры. Результате в России утвердился особый тип маргинальной культуры, с одной стороны, утративший связь с западноевропеиской христианской цивилизацией, но и не ставший, с другой стороны, частью цивилизации восточной.

Уклад жизни Московского царства: восточно-бюрократический Централизм, насилие как основной способ функционируя общественных структур, презрительное отношение ко всякой производительной деятельности, неприятие этической легитимизации торговли и купечества — создали тот особый тип русской культуры, который долгое время доминировал и сохранялся в России.

Победа иосифлян над нестяжателями утвердила в православной ментальности идеал повиновения и покаяния, вытеснив положительный идеал созидания Нила Сорского, рассматривавшего физический труд в качестве обязательной предпосылки «умного делания» и близкого в этом плане идеологическим постулатам западной ветви христианства с ее принципом — «молись и работай».

Главное достоинство христианства — спасение души после смерти, с одной стороны, и труд как ценность — с другой, оказались в российской цивилизации отделенными и противопоставленными друг другу.

Христианскому мировоззрению вообще свойствен традиционализм мышления, но в православии он оказался особенно сильным. Поэтому русское общество, перейдя на мобилизационный путь развития, не перестало быть в целом традиционным. Об этом свидетельствует длительное сохранение в России крестьянской общины, артельных форм организации производства в городах. Исходным в таком обществе является социальное целое, а не составляющие его люди, и, соответственно, вырабатывается особый тип самосознания и стиль мышления.

Важным элементом в миросозерцании русского человека был традиционализм, причем в его сознании синтезировался религиозный традиционализм и общинный.

Религиозный — преследовал всякие нововведения, любое проявление независимости мысли, в особенности скептицизм. Традиционализм общинный выражался в растворении личности в обществе.

В традиционном обществе существует такой тип социальных связей и мышления, при которых человек осознает себя не личностью, а частицей целого, и поэтому люди не могут попросту жить вне этого общества. Внутри традиционного общества для каждого человека есть только одна ниша, ячейка — та самая, которую он занимает, и человек интуитивно ощущает, что вне этой социальной ниши ему нет места в этом мире.

Функции, которые исполняет человек в традиционном обществе, определяют его права и обязанности, его неизменный социальный статус. Общество определяет социальную роль каждого человека, который превращается в функцию общества. Поэтому для людей традиционного общества чужды идеи изначального равенства и неотъемлемых прав человека, или эти идеи принимают извращенный вид, типа равенства всех перед Богом или государством. Человек в традиционном обществе оценивается не как личность, а по тому, какое положение в этом обществе он занимает.

Сила традиционного общества — и это осознается его членами — не в личности, а в толпе. Его единство заключается в том, что у людей нет иного выбора, кроме как принадлежать этому обществу и выполнять предписанные им роли. Традиционный человек идентифицирует себя с обществом. При этом подразумевается, что у него нет никаких желаний, кроме стремления принадлежать этому обществу, поскольку свои интересы он не отделяет от его интересов, а интересы общества делает своими. Поэтому единство такого общества — это не принцип, провозглашенный, например, властями, а социокультурная установка его членов. Нравственные императивы, нормы социального, поведения человека в традиционном обществе определяются в соответствии с этими не общечеловеческими, а корпоративно-общинными ценностями.

Одним из таких императивов стали «чинность» и «урядство», составлявшие одну из характерных особенностей личной жизни русского человека эпохи средневековья, строго регламентированной «порядком», правилами, ритуалом, которые соблюдались с момента появления человека на свет и до самой смерти. Согласно этим правилам, каждый человек, как и любая вещь, должен был занимать свое отведенное ему место в общем «ряду», т.е. порядке общества. Нарушение порядка, «чина» — безобразно, соблюдение — составляет основу «красоты и удивления».

Наличие традиционных корпоративных ценностей, неукоснительное следование заведенным правилам было жизненной установкой не только рядового человека на уровне безмолвствующего большинства, но и на уровне элиты общества. Так, феодальная знать в России щепетильно относилась к различного рода ритуалам и символам, в которые отливались их деятельность и поведение в обществе.

Освещать жизнь так, как это требовалось, а не передавать действительные события, было основным требованием писательного ремесла в период средневековья. Поэтому создавались не идеальные образы, а идеализированные и во многом трафаретные. Так, например, князь, с точки зрения летописца, не мог принадлежать самому себе и являлся прежде всего историческим деятелем; если его деяния были направлены на благо общества, государства, то летописец всячески прославлял его, наделяя качествами наперед заданного идеала. Если же деятельность князя шла вразрез с интересами общества, то летописец не жалел черной краски и приписывал отрицательному персонажу все смертные грехи, причем набор их также был известен заранее — гордость, зависть, честолюбие, корыстолюбие, «тяжкоумие», сластолюбие, «бяше бо нравы убийца», «пианица» и т.д. Поэтому в русских летописях и других литературных произведениях «свой» князь — «храбр яко барс», «неповторяем языком и выше меры дароподатлив ко всем». «Свой» монах — это всегда «книжник», «непоколебим умом», «долготерпелив на согрешающа безмерно» и «сужаще навсегда праведно». Таким образом, «сказать по ряду» означало изобразить человека, или воплощением порока, или образцом добродетели*

Русскому человеку присущ был также и традиционный стиль мышления. Основным его догматом являлось представление о том, что все таково, каким оно есть и было всегда и, следовательно, по-другому быть не может. Главная задача мышления в этом случае — не спорить, а находить способы примирения с существующим положением вещей. Вот почему даже в самые мрачные века русского средневековья, в годы правления Ивана Грозного, «безмолвствующее» большинство оставалось «безмолвствующим», а всякое «обличение» воспринималось как юродство, хотя на самом деле «обличительство» было следствием подвига юродивого.

Юродство — это феномен эпохи. Московского царства — эпохи торжества, деспотизма и господства православно-христианской нетерпимости. В Киевской Руси его практически, не было. В источниках упоминается только один юродивый XI в,— Исаакий Печерский. Расцвет юродства в России приходится на XV — первую половину XVII в., а к эпохе расцвета оно становится русским национальным явлением. В это время: ни православный Восток, ни римско-католический мир не знали этого феномена культуры, и поэтому иностранные путешественники XVI — XVII вв. — Гербенштейн, Горсей, Флетчер и др. — с немалым удивлением писали о многочисленных русских юродивых. О том, что в России, юродство приобретает массовый характер, свидетельствует тот факт, что несколько десятков юродивых было канонизировано православной церковью.

Юродство, по существу, становится стилем жизни на всех ступенях социальной иерархии, приобретая,- правда, упрощенные и не столь многозначительные формы, как у истинных юродивых, а больше похожие на лицедейство. Интересно, что лицедейство, притворное самоунижение, связанное иногда с переодеванием, было в значительной степени характерным., например для Ивана Грозного. Когда в 1571 г. крымские гонцы, прибывшие к царю после разгрома русских войск под Москвой, потребовали у него дань, Иван IV «нарядился в сермягу, бусырь да шубу баранью, и бояря. И послам сказал: «Видишь же меня в чем я? Так де меня царь (крымский хан. — Ред.) сделал! Все де мое царство выпленил и казну поджег, дати мне нечево царю!». В другой раз, издеваясь над литовскими послами, он надел литовскую шапку на своего шута и велел по-литовски преклонить колено. Когда шут не сумел этого сделать, Иван IV сам преклонил колено и воскликнул: «Гойда, гойда!».

Лицедействовал Грозный в политике и по большому счету. В конце опричнины, как описывается в летописях, «производил Иван Васильевич и посадил царем в Москве Симеона Бек-булатовича, касимовского хана, потомка ханов Золотой Орды, и царским венцом его венчал». Сам Грозный назвался Иваном Московским и вышел из Кремля, поселился на Петровке, ездил «просто, как боярин, в оглоблях, а как приедет к «царю» Симеону, садится от царева места далеко, вместе с боярами». Лицедействуя, Грозный писал Симеону Бекбулатовичу уничижительные челобитные с просьбой разрешить ему, Ивану Московскому, «перебрать людишек».

В переодеваниях Грозного была своя символика. Голландский купец Исаак Масса писал об Иване IV : «Когда он одевал красное — он проливал кровь, черное — тогда бедствие и горе преследовали всех: бросали в воду, душили и грабили людей, а когда он был в белом — повсюду веселились, но не так, как подобает честным христианам».

В житейском представлении юродство непременно связано с душевным или телесным убожеством. Это заблуждение, так как есть, действительно, юродство природное, а есть добровольное, «Христа ради», и тогда юродство — это пребывание «в подвиге». В условиях холопско-подданнического типа социальных связей оно являлось специфической формой социально-нравственной компенсации тотальной несвободы.

Юродство имеет две стороны — пассивную и активную. Первая сторона, обращенная на самого юродивого, предполагала аскетическое самоуничижение, мнимое безумие, оскорбление и Умерщвление плоти. Активная сторона юродства требовала «Ругаться миру», т.е. жить среди людей и обличать пороки и и сильных и слабых, не обращая внимания на общественные нормы приличия.

Юродивый балансировал на грани между смешным и серьёзным, олицетворяя собою трагический вариант «смехового мира», обнаруживающего бессмысленность и нелепость сущест вующих в обществе отношений. Смех как бы возвращал миру его «изначальную» хаотичность, «обнажал» неравенство социальных отношений, «вскрывал» их несправедливый и случайный характер. Но, разрушая, смех и созидал, правда, только в воображении, мир разрушенных иллюзий, мир, свободный от условностей, мир желаний.

Одной из характерных особенностей средневекового смеха является то, что человек смеялся над самим собой, над своими злоключениями и неудачами. При этом он «валял дурака», паясничал, юродствовал, но вовсем этом в скрытой или открытой форме присутствовала критика существующего мира.

Юродивый тоже смеется, он — «дурак», но его критика действительности построена на разоблачении ее несоответствия христианским нормам в его понимании. Своим поведением, «смехом» он показывает, что именно современный ему мир культуры является лживым, лицемерным, несправедливым, не соответствующим нормам христианской морали. Слова и поступки-жесты юродивого одновременно смешны и трагически страшны. У одних — непонимающих — они вызывают смех, у других — страх своей таинственностью и скрытой значительностью в связи с тем, что юродивый, в отличие от окружающих его людей, видит и слышит что-то истинное, настоящее, недоступное простому смертному.

Юродивые презирают все земные удобства, поступают часто вопреки здравому смыслу — во имя высшей правды.

Юродство — это тоска по правде и любви, поэтому юродивые — это обличители всяческой неправды у людей. Объектом их нападок часто становились и цари, и государственные деятели, которые, впрочем, почти всегда смиренно склонялись перед духовным величием юродства. Особенно отчетливо это видно в отношении к ним Ивана Грозного.

Юродство радикально смело, но от него всегда веет подлинным религиозным вдохновением, перед которым склоняются все. Сами юродивые в России тоже вдохновлялись идеалами святой Руси, но делали это с полной трезвостью, обличая все несправедливости действительности.

Таким образом, среди юродивых были не только душевно здоровые люди, но и достаточно образованные, в основном выходцы из церковной среды. Поэтому юродство в России приобретало зачастую черты ярко выраженного интеллектуального критицизма. Вместе с тем оно всегда было театрально, причем юродивый, исполняя не только роль актера, но и режиссера, руководил толпой, превращая ее в марионетку, в активного участника действа.

Надо сказать, что средневековая жизнь вообще отличалась театральностью, так как средневековая культура, и элитарная, и церковная, и народная, была «обрядной» и зрелищной, причем средневековый человек всегда являлся не только наблюдателем, но и активным участником зрелищ. Народ, писал А. С. Пушкин, как дети, требует занимательности, действия. Он требует сильных ощущений, для него и казни — зрелище.

С точки зрения традиционного стиля мышления, мир постоянен и неизменен, и поэтому для его объяснения используются общепринятые стереотипы, выработанные провиденциалистским типом миросозерцания. При этом, однако, надо сказать, что эти объяснения строились не только на основе умозрительных религиозных представлений о мире и месте в нем человека, но и были обусловлены конкретным видением действительности, т.е. содержали элементы реалистического объяснения событий. Особенно отчетливо это проявилось в эпоху позднего средневековья. Интерес в этом плане представляет публицистика XVII в. с ее повышенным вниманием к человеку, где прямолинейные (трафаретные, стилизованные) его характеристики начинают заменяться более глубоким изображением противоречивых свойств его души. Изменяется даже представление о царе как божьем избраннике, получившем власть от прародителей своих, а те от Августа-кесаря. Практика жизни показывала, что царя можно и избрать, и поэтому он несет ответственность за свои деяния не только перед Богом, но н перед страной, ее подданными, перед «земством», его избравшим, и его поступки в связи с этим могут быть подвергнуты не только божественному, но и человеческому СУДУ. Условно-символическое отображение действительности постепенно вытесняется реалистическим.

Интересны с этой точки зрения представления о мире и месте в нем человека келаря Троице-Сергиева монастыря, общественного деятеля начала XVII в. Авраамия Палицына, написавшего одно из выдающихся исторических произведений той эпохи «Оказание», которое пестрит традиционными ссылками на вмешательство небесных сил в земную жизнь. А. Палицын убеждён в предопределенности хода событий, в том, что все совершается Богом, и более того, он осуждает тех «безумцев», в том числе и царей, что возомнили себя творцами истории. Однако непосредственное вмешательство потусторонних сил в земные дела обнаруживается главным образом в чудесах. Несомненно, это дань традиции, ибо специфика средневекового мировоззрения — это вера в чудеса, и поэтому писатели той эпохи, как правило, без тени сомнения описывали таинственные явления, а нелепые вымыслы, легенды органически вплетались в ткань, изложения. Эти небылицы несли определенную эмоционально-нравственную нагрузку, основная цель которой состояла в том, чтобы внушить уверенность в непоколебимости божественного предопределения истории и общественного бытия.

Но к теологической интерпретации событий А. Палицын прибегает не всегда, а только лишь когда не может найти их реальных причин, и поэтому, например, стихийные бедствия объясняет грехами людей. В остальных случаях вмешательство Бога в земную жизнь он интерпретирует через деятельность людей, выступающих у А. Палицына проводниками Божьей воли. Тем самым вмешательство Бога делается опосредованным и более отдаленным. Небесные силы пользуются земными средствами — прежде всего нравственными качествами людей. Тем самым трактовка событий общественной жизни наряду с божественной приобретает нравственно-психологическую окраску, правда, еще с едва различимыми элементами рационализма. В качестве мотивов поступков тех или иных людей выступают совесть и зависть, ярость и лесть, стыд и злоба. Надо отметить, что одним из первых к такой действенной природе объяснения событий прибег еще в XVI в. князь А. Курбский. Описывая опричнину Ивана Грозного, он вначале дает традиционно-провиденциалистское ее толкование: «всеял диавол злые нравы, на ипаче же женам их злыми и чародейцами», т.е. объясняет опричнину происками дьявола, вселившегося в жен Ивана IV, которые злыми чарами подвигли царя на безумие. Однако затем А. Курбский замечает, что дело не только в женах, но и в личных, природных качествах Грозного, и объясняет опричнину, в частности, злым нравом царя.

Для традиционного типа мышления русского человека в эпоху средневековья характерны были также догматизм и авторитаризм. Прежде всего это выражалось в абсолютизации положений и оценок, содержащихся в Библии и других книгах Священного писания, тексты которых являлись как для простого человека средневековья, так и для писателя непререкаемым авторитетом. Подавляющее большинство произведений этой эпохи изобиловали ссылками на Библию и тексты Священного писания. В них писатель искал аналоги описываемых событий, простой человек — реальные жизненные ситуации. Таким образом, тексты Священного писания воспринимались людьми средневековья аллегорически, в переносном смысле, т.е. являлись для человека не только повествованием о подлинных событиях в прошлом, но каждое из них рассматривалось в качестве аналога события современного и дающего образец морального поведения.

В культуре эпохи Московского царства преобладал не только традиционализм. В ней отчетливо просматривалась прежде всего «боязнь» западного, католического религиозного влияния и латинской образованности, основами которой были философия и наука.

Христианский Запад, первоначально придерживавшийся принципа соборности, постепенно отказался от него в силу воздействия процессов индивидуализации и. рационализации личностного сознания, начавшихся еще в период позднего средневековья. Внешне это выражалось в повсеместном распространении аристотелевской философии,, логики, эстетики, рецепция которых в Византии натолкнулась на ряд препятствий, а в России вообще не состоялась.

Вместе с тем культурный мир российской цивилизации можно сравнить со вселенной.' Россия втягивалась то в одну все ленную, то в другую, примыкая то к. одной, то к другой цивилизации. Московское самодержавие строилось по татарским образцам, заимствованным последними у китайцев. Духовная, культура Сергия Радонежского и Нила Сорского, Рублева и Дионисия у ходит своими корнями в Византию; и вместе с тем «Троица» Рублева,, как показал: Б. Раушенбах, строго следует всем постановлениям VII Вселенского собора.

«Как соединить степную волю и византийский канон, татарский деспотизм и европейский дух свободы?» Достоевский писал, что в России только гению удается найти «приличную» форму, а в Европе сложившаяся форма — достояние всякого коммивояжера».

На рубеже XVII — XVIII вв. обнаружилась невозможность дальнейшего развития России в контексте мировой цивилизации как самостоятельного субъекта международных отношений в рамках маргинального типа российской культуры.

В это время в Западной Европе произошла резкая транс формация универсального нормативно-ценностного порядка. «На ционализация» церкви государством и религиозная реформация эотестантско-католическим противоборством) привели к тому, «единой и единственной матрицей европейской цивилизации » как результатом социального компромисса стал либерализм,

Ядром исторической эволюции либерализма явились идеи свободы и толерантности. Свободы как возможности и необходимости ответственного выбора и признания права на свободу за другими. Толерантности как уважения не только своих, но и чужих ценностей, как осмысления и использования другого духовного опыта в его самобытности.

Кроме того, цивилизационный сдвиг в Западной Европе в это время был связан с переходом от эволюционного пути развития, на инновационный, который характеризуется сознательным вмешательством людей в общественные процессы путем культивирования таких интенсивных факторов развития, как наука и техника. Активизация этих факторов в условиях господства частной собственности, формирования гражданского общества привела к мощному технико-технологическому рывку западноевропейской цивилизации и возникновению в разных странах такой формы политического режима, как либеральная демократия.

Для того чтобы перейти на инновационный путь развития, необходимо было особое духовное состояние, становление трудовой этики, превращающей труд из бытовой нормы в одну из главных духовных ценностей культуры. Такая этика стала складываться в Западной Европе еще во время первичной распашки ее земель, но окончательно утвердилась после кризиса «христианского мира» XIV — XV вв. в эпоху Реформации в форме, прежде всего, протестантской трудовой этики. После чего труд стал самоценным и окончательно вошел в систему главных ценностей европейской цивилизации, на основе которых только и был возможен переход к интенсивному производству и буржуазному обществу.

Западноевропейский христианский идеал «молись и работай», заложивший основы «духа капитализма», означал, что человек, через работу обретая спасение души, не делегирует свои права наверх, а сам решает все возникшие перед ним проблемы, решает «здесь и теперь», не откладывая на завтра, не перенося решение в другое место. Человек делает выбор между решением своих проблем самостоятельно и их решением с помощью других людей, социальных групп, государства в пользу самостоятельности, между интенсивным и экстенсивным путями ведения хозяйства в пользу интенсивного, в конечном счете, между зависимостью и свободой в пользу свободы.

Кризис маргинальной культуры Московского царства обусловил реформы Петра I , которые можно рассматривать как попытку перехода с дивергентной модели развития культуры на конвергентную.

Однако российский культурный архетип оказался настолько сильным и устойчивым, что попытка включить «русское азиатское своеобразие» закончилась тем, что петровская «вестернизация» по целям и форме стала глубочайшей «антивес-тепнизацией» по сути, а «революционер» и западник Петр I оказался охранителем и традиционалистом.

Однако петровские преобразования, основанные прежде всего на насилии, способствовали возникновению дихотомии двух субкультур: дивергентной, «почвеннической», и конвергентной, «западнической».

Носителями первой культуры были в основном трудящиеся массы. Носителями другой — европеизированные верхи России. В. О. Ключевский отмечал, что если византийское влияние на Росс

Предыдущие материалы: Следующие материалы: